Уже разсвѣтаетъ, блѣднѣетъ денница,

И воздухъ прохладный носится вокругъ,

Въ саду и подъ крышей щебечетъ ужъ птица,

Роскошно облился росою весь лугъ.

И я ужъ собрался; густыми лѣсами

Тащусь на вершины по стежкѣ крутой,

Чтобъ тамъ наслаждаться ея красотами:

Нетлѣнно-дѣвичей природы святой!

Добравшись счастливо на гребень Бескида,

Предаю забвенью весь будничный вздоръ,

Колдунья — природа, красами облита,

Невольно рветъ душу въ небесный просторъ!

Ha небѣ безмрачномъ струятся богато

Лучи свѣтозарны, и весь небосклонъ

Расплылся алмазомъ, одѣлся во злато,

Блистаетъ красами монаршихъ коронъ.

Зарослыя глыбы, отвислыя скалы

Стоятъ надо мною, и горный потокъ

Бушуетъ въ ущельяхъ и сыплетъ хрустали,

Клубится, смущаетъ кремнистый песокъ.

И лѣсомъ дремучимъ шумитъ велегласно,

Упрямые камни долбитъ отъ вѣковъ,

И рыхлую почву срываетъ почастно,

Терзая коренье старинныхъ дубовъ.

Вдали раздается и гулъ водопада,

Шипѣнье, пруженье вспѣнившихся водъ,

Купаются тамо проворны Наяды, ¹

Играя въ пучинѣ шальной хороводъ.

И ель вѣковѣчна, и букъ закаленный,

И кленъ благородный, и толпы грабинъ,

Качая главами, стоятъ изумленны,

И внемлютъ живому плесканью богинь.

И въ листьѣ древесномъ пѣвцы многогласны

По цѣлой густынѣ, и близъ и вдали,

Чирликаютъ пѣсни, чудесны, прекрасны,

О Божіей славѣ, о вѣчной любви.

Надъ лѣсомъ носятся орлы — великаны

И радостно мчатся въ прохладный зефиръ;

Парятъ величаво въ чужія намъ страны,

Далеко, высоко, въ надзвѣздный-то міръ . . .

Орлы молодые! и я вожделѣнно

Взлетѣлъ бы въ пространство вселенной, какъ вы;

Но мнѣ невозможно во плоти сей тлѣнной

Вполнѣ разрѣшиться отъ персти, увы!

Однако я духомъ умѣю подняться,

Могу воскрылиться мгновенно туда,

Куда вашимъ крыльямъ во вѣкъ не добраться:

Въ нерукотворный чертогъ, въ небеса!

Туда я и нынѣ духовно вздымаюсь,

Къ Создателю міра, къ Творцу всѣхъ концовъ,

Ha старомъ Бескидѣ Ему поклоняюсь,

Его величаю во вѣки вѣковъ!

 

1) Богини водъ и источниковъ.

Листокъ 1893, ст. 147.

Послѣ зефировъ весеннихъ,

Послѣ радостей мая,

По пирахъ въ рощахъ зеленыхъ,

По дняхъ сластей естественныхъ,

Пришла осень желтая.

Солнца лучъ силу теряетъ,

Зимнѣе уже воздухъ,

Зимній вѣтеръ замѣняетъ

Зефиры, и подуваетъ

Шумной силою вокругъ.

Вмѣсто колосьевъ смиренныхъ,

Стерень желтѣетъ пуста,

Вмѣсто пучковъ возлюбленныхъ,

Вмѣсто листочковъ зеленыхъ,

Вездѣ увядшіе листья.

Годъ природы, жизнь смертнаго, —

Сколь вы себѣ подобны?

Послѣ вѣка розоваго,

Послѣ быта веселаго,

Безсилія придутъ дни!

Престала работы пора,

Солнце за горою,

Стоитъ Иванъ среди двора

Вмѣстѣ съ супругою.

Подъ грушей лежитъ юноша

Играя на флейтѣ,

Что счастливо воля Божья

Дала дню перейти.

Въ дверяхъ видимъ пригожую

Говорить дѣвчину,

Зоветъ отца, мать милую

И брата къ ужину.

Идутъ всѣ къ длинному столу,

И по „Отченашу“

Кушаютъ съ блюда розсолу,

И съ молокомъ кашу.

Насытився, берутъ въ руки Кудельку, и прядутъ,

Пока, усталы отъ муки,

Въ лоно сна упадутъ.

Мое жилище —

Степи, луги,

Овцы и козы —

Мои други.

Густая трава

Въ тихой рощѣ,

Иль песокъ степи —

Одръ мой въ ночи.

Сухій подпалокъ,

Плоды лѣса,

Если имѣю,

Накормлюся.

Чистый источникъ

Дастъ мнѣ воду,

Кой прогоняю

Скверну, жажду.

Но если приду

Домой въ зимѣ,

Награжу бѣду

При дѣвчинѣ!

(Сулинъ)

Ты источникъ благобыта

Твореній Всевышняго,

Безъ котораго ни быта

Нельзя думать земнаго;

Ты отъ поръ первоначальныхъ

Ежедневно выходишь,

И людей крегкихъ, печальныхъ

Свѣтомъ лучей освѣтишь.

Ходъ твой долгій непремѣнный,

Лучи всегда грѣваютъ,

Пока люди драгоцѣнный

Бытъ сей смертью мѣняютъ.

(Сулинъ)

Что мнѣ? Сильная грусть чему

Поселилась въ сердцѣ моемъ?

Рѣши, умъ, эту проблему,

Кою ношу въ бытѣ своемъ?

Если другіе весело

Пользуются природою,

Чтожъ сердце мое привело

Къ раздору съ жизнью моею?

Или чувствъ я не имѣю,

Чтобъ понять природы сласти?

Нельзя-ль мнѣ этой жизнію

Пользоваться, только вясти?

Охъ рука судьбы лютая,

Станись еще лютѣйшею,

Сдѣлай, чтобъ злая плоть моя

Тлѣла подъ черной землею.

(Сулинъ.)

Посвященіе

Сонъ

Съ тѣхъ поръ

Воспоминаніе

Мечты

Къ…

Серенада

Воспоминаніе на…. скія воды

Оженившимся друзьямъ

Друзья мои, вы отыскали

Своихъ сожительницъ, но я

Остался самъ, судьбы скрижали

Меня безъ милости прокляли,

Въ свободѣ жить безбрачія.

Въ свободѣ, — я сказалъ? простите,

Проговорился мой языкъ,

О томъ меня, — но извините,

Ни вы, друзья, не убѣдите,

Ни приговоръ двухъ сотъ владыкъ.

Свобода что? Что ей значенье?

Авось безъ повода блудить?

Авось худое наслажденье?

Авось брюзга, самогрызенье?

Авось въ озябшей плоти жить?

Свободы лучъ не поджигаетъ,

Охъ нѣтъ, онъ сердца не томитъ,

Онъ страстей Гидръ не оживляетъ,

Ни озлобленья не рождаетъ,

Ни злыхъ воркуновъ не творитъ.

Свободы Лучъ — Лучъ благотворный

Онъ грѣетъ вкупѣ и свѣтитъ,

Онъ солнца лучъ, свѣтъ животворный,

Благой и въ дѣйствіяхъ узорный,

Онъ возвышаетъ, ублажитъ.

Душѣ онъ счастья подаваетъ,

Ее исполнимъ радостью.

Ея болѣзни исцѣляетъ,

Привычки, нравы исправляетъ,

Прельщаетъ сердце слабостью.

Вѣдь онъ святымъ любви пыланьемъ

Согрѣетъ весь душевный бытъ

И восхитительнымъ дрожаньемъ,

Надежнымъ счастія желаньемъ,

Умѣетъ сердце проточить.

Во время оно дѣло сбылось,

Что я хочу здѣсь разсказать,

Оно со мною и случилось.

Затѣмъ прошу мнѣ вѣровать.

Я жилъ тогда свой вѣкъ блаженный,

Мнѣ было слишкомъ двадцать лѣтъ,

И самъ собою захваченный,

Презри ельно глядѣлъ на свѣтъ.

Я гимназистъ былъ въ городѣ..

Однакожъ не открою гдѣ;

Я въ школу хаживалъ, зубрилъ,

Что Herr профессоръ говорилъ.

Читалъ прилежно лекціи

По физикѣ, химіи,

Сравнялъ, отыскивалъ иксы

И чудотворны радиксы.

По сгибамъ пальца скандовалъ,

И насѣкомыхъ собиралъ,

И повременно въ тишинѣ

Прочелъ Dumas et Kompanie;

Зубрилъ дѣла Наполеона,

Изслѣдовалъ мечты Платона,

Въ хаосѣ рылъ философовъ,

Къ концу ужъ признаться былъ готовъ,

Что есть хаосъ, и вотъ онъ гдѣ:

Въ моей несчастной головѣ! …

И какъ экзаменъ подходилъ,

Профессора и угрожали,

Погибель вѣчную вѣщали, -—

Меня безумный страхъ трусилъ.

Однакожъ, милости небесъ

Благодаря, я перелѣзъ:

Меня, какъ слѣдуетъ, на ладъ

Зрѣлымъ объявилъ сенатъ.

И я, какъ ловкій жеребенокъ,

Сталъ вдругъ парить въ широкій міръ,

Искать чудесныхъ авантюръ,

Поднялся словно жаворонокъ

Въ просторъ воздушный, и лежалъ,

Воздушны замки созидалъ.

Какъ я сказалъ уже впередъ,

И стало быть, во мнѣ взорвалось

Желанье — путешествовать,

Всѣ страны свѣта созерцать,

Пошелъ я прочь, какъ обычайно,

Разстался съ родиной слезя,

Бродилъ, куда меня случайно

Водили грѣшные глаза.

Конечно, русскіе приходы

По старобытной очереди,

Я перелазилъ точнымъ рядомъ,

Вездѣ усердно угощаясь,

У всѣхъ всерадостно встрѣчаясь

Съ дружелюбнымъ, щедрымъ взглядомъ.

Какъ мнѣ наскучилъ русскій пиръ,

Тогда пошелъ я въ дальшій міръ:

Рѣшилъ отправиться на воды, —

Прошу не испугаться, нѣтъ,

Я не пошелъ въ далекій свѣтъ,

Какъ дѣлаютъ герои моды,

Я не пошелъ лѣчить nach Spaa

Мучительную подагру, —

Я шелъ для нѣги, для свободы,

Въ одинъ карпатскій уголокъ,

Гдѣ правила проклятой моды,

Еще никто завесть не могъ.

Вотъ планъ мой былъ, мною надежный!

Я гордо закрутилъ свой усъ,

Тотчасъ летѣлъ въ городъ уѣздный,

И сѣлъ въ старинный Omnibus…

Я отлетѣлъ, но нѣтъ — по пути

Камнистомъ тройка лишь лѣзла,

Увы, увы, страданья люты!

Увы, дорога русская!

Стеня отъ боли, отъ унынья,

Я сталъ по области глядѣть,

Разсматривалъ лѣса, дубравы,

Карпатски горы величавы,

Которыя власть Провидѣнья

Изъ ничего призвали въ свѣтъ.

Но тщетно все, глаза унылы

Не знали наслаждаться днесь,

Родимый край, всегда столь милый,

Теперь пустыннымъ казался весь.

Авось, такъ сталъ я разсуждать,

Мнѣ будетъ лучше поболтать,

И скуку сообщать съ другими

Съ сопутниками – то моими. —

И такъ я началъ въ очередь

Осматривать кружокъ всечестный;

Вотъ, вотъ, какой-то видъ прелестный;

Тамъ спереди сухой скелетъ

Зѣвалъ возлѣ еврейки,

Смыкаясь на скамейкѣ;

Ha правой сторонѣ сидя

Сзади, тамъ вотъ смыкался я,

Пока на лѣвой потрясалась

Барыня, мрачная какъ ночь,

И между нами колебалась

Красивая ея – же дочь.

Красивая? Да въ самомъ дѣлѣ.

Такихъ-то чародѣйныхъ расъ

Еще не замѣтилъ мой глазъ!

До сихъ-то поръ всегда въ предѣлѣ

Пристойности бывалъ мой духъ,

Но вотъ теперь во мнѣ терялись

Разумъ и сердце, зракъ и слухъ,

Въ фантазіи моей катались

Мечты сердечныя вокругъ.

Нравилась дѣва мнѣ, я въ ней воображалъ

Красы и прелести сверхземный идеалъ.

Я вдругъ поближе къ ней

Сталъ приклоняться весь,

Чтобъ о мечтѣ моей

Доспѣлъ сказать ей днесь.

Трусливо руку, такъ случайно

Ha рамо дѣвы возлагаю,

Вѣдь это, такъ-то разсуждаю,

Въ телѣгѣ тѣсной — обычайно.

Да въ самомъ дѣлѣ, вотъ она

Не разъярилась на меня,

Безмолвно, скромно, такъ сидѣла,

И неподвижно такъ глядѣла

Передъ себя, изъ устъ ея

Не слышалъ укоризны я.

И вдругъ моя рука пожала

Ея-то руку столь вѣжливо,

И дѣва все еще молчала, —

Да вотъ, дѣла идутъ счастливо:

Я побѣдитель днесь сердечный,

Я зная сердцемъ завладѣть,

Лучъ счастья ужъ безконечно,

Обоимъ будетъ намъ свѣтить!

Такъ вотъ въ душѣ моей мечтая,

Шепчу слова любви:

„Сочувствіемъ твоимъ, златая,

Меня-то ублажи“.

И вотъ она молча,

Невинное овча,

Сихъ словъ не возбраняетъ,

Да съ головой качаетъ. —

Уже она моя, —

Думаю про себя. —

Но нужно впередъ и съ матушкой

Познакомить себя,

Чтобы съ красивой дѣвушкой

Имѣть сношенія.

Но нечего медлить:

Повозка ужъ въѣзжаетъ,

„Пришли“! кучеръ вѣщаетъ,

И тройка ужъ стоитъ. —

Пришедшіе сходятъ,

И заботлива мать

Свою то дочь снимаетъ.

Ужъ празденъ Omnibus,

Одинъ — то я боюсь

Сойти, ибо пора

Недурныя слова

Угрюмой матери прорѣчь

И счастіе свое беречь.

Сошелъ я на поклонъ, рѣшился

Завести пріятный разговоръ:

„Развѣ и Вамъ, моя барыня,

Сія живописная долина,

Закутье сихъ высокихъ горъ,

Нравится?” — такъ я вопросился.

„Конечно, да! но я прибыла

Ha воды про несчастну дочь,

Вотъ съ праваго бока вся сила

У ней уже терялась прочь, —

Ея, почтенный мой баричъ,

Коснулся лютый параличъ.

 

 

(12. 1. 1876. Карпатъ.)